Неточные совпадения
Так жила она до 16-ти лет. Когда же ей минуло 16 лет, к ее барышням приехал их племянник — студент, богатый
князь, и Катюша, не смея ни ему ни даже себе признаться в этом, влюбилась в него. Потом через два года этот самый племянник заехал по дороге на войну к тетушкам, пробыл у них четыре дня и накануне своего отъезда соблазнил Катюшу и, сунув ей в последний день сторублевую бумажку,
уехал. Через пять месяцев после его отъезда она узнала наверное, что она беременна.
— А вчера, вы только
уехали от
князя Корчагина, — сказал извозчик, полуоборачивая свою крепкую загорелую шею в белом вороте рубахи, — и я приехал, а швейцар говорит: «только вышли».
Охота была счастливая, убили двух медведей и обедали, собираясь
уезжать, когда хозяин избы, в которой останавливались, пришел сказать, что пришла дьяконова дочка, хочет видеться с
князем Нехлюдовым.
«…на его место, — шепотом читал он дальше, — прочат в министры
князя И. В., а товарищем И. Б — а… Женщины подняли гвалт… П. П. проиграл семьдесят тысяч… X — ие
уехали за границу… Тебе скучно, вижу, что морщишься — спрашиваешь — что Софья Николаевна (начал живее читать Райский): сейчас, сейчас, я берег вести о ней pour la bonne bouch [на закуску (фр.).]…»
Я не застал В. дома. Он с вечера
уехал в город для свиданья с
князем, его камердинер сказал, что он непременно будет часа через полтора домой. Я остался ждать.
К тому же Белоконская и в самом деле скоро
уезжала; а так как ее протекция действительно много значила в свете и так как надеялись, что она к
князю будет благосклонна, то родители и рассчитывали, что «свет» примет жениха Аглаи прямо из рук всемощной «старухи», а стало быть, если и будет в этом что-нибудь странное, то под таким покровительством покажется гораздо менее странным.
Более всех интересовались
князем, конечно, в доме Епанчиных, с которыми он,
уезжая, даже не успел и проститься.
На этот раз не только не отворили у Рогожина, но не отворилась даже и дверь в квартиру старушки.
Князь сошел к дворнику и насилу отыскал его на дворе; дворник был чем-то занят и едва отвечал, едва даже глядел, но все-таки объявил положительно, что Парфен Семенович «вышел с самого раннего утра,
уехал в Павловск и домой сегодня не будет».
Первый приехал в карете тогдашний начальник Третьего отделения граф П.Шувалов; вышел из кареты в одном мундире и вскоре поспешно
уехал. Он-то, встретив поблизости взвод (или полроты) гвардейского стрелкового батальона, приказал ему идти на Колокольную. Я это сам слышал от офицера, командовавшего стрелками, некоего П-ра, который бывал у нас в квартире у моих сожителей,
князя Дондукова и графа П.А.Гейдена — его товарищей по Пажескому корпусу.
Должно быть, судьбе не угодно было этого, потому что в то воскресенье, когда г. Русанов пригласил меня к себе (у него должен был быть еще и другой не менее известный изгнанник,
князь Кропоткин), я
уехал на остров Уайт (еще накануне) и нашел у себя по возвращении его письмо со вложением двух депеш: от Степняка и от
князя Кропоткина, с которым я также до того нигде не встречался.
Но,
уезжая в Париж,
князь совсем не знал, в каком положении оставил свою жертву, не знал до самого конца, до своего возвращения.
— Ах, в самом деле! — подхватил
князь, но на этот раз с чрезвычайно солидною и серьезною миной в лице, — это, должно быть, Лизавета Макаровна, короткая знакомая Анны Федоровны Столбеевой, у которой я теперь живу. Она, верно, посещала сегодня Дарью Онисимовну, тоже близкую знакомую Анны Федоровны, на которую та,
уезжая, оставила дом…
Два слова, чтоб не забыть:
князь жил тогда в той же квартире, но занимал ее уже почти всю; хозяйка квартиры, Столбеева, пробыла лишь с месяц и опять куда-то
уехала.
В то время иностранцам было много хода в России, и Ульрих Райнер не остался долго без места и без дела. Тотчас же после приезда в Москву он поступил гувернером в один пансион, а оттуда через два года
уехал в Калужскую губернию наставником к детям богатого
князя Тотемского.
Дела после
князя Василия оказались в большом беспорядке. Княгиня Зоя Александровна, потрясенная смертью мужа и появлением у его гроба Александрины, отправилась вместе с дочерью, княгиней Анной Шестовой, и внуком, сыном последней, по предписанию докторов, лечиться за границу. Они
уехали в самом конце зимы и располагали вернуться через год. Они звали с собой и сына, но он наотрез отказался и остался один в громадном княжеском доме.
Виктор Гарин
уехал. На
князя Шестова напал почти ужас. Всеми забытый, чувствуя себя совершенно одиноким, через день после отъезда Виктора, он шел, опустив голову, по Невскому проспекту, как вдруг услыхал около себя симпатичный женский голос.
Николай Леопольдович быстро смекнул, что она говорит дело и
уехал от нее в самом деле совершенно спокойно. Визит к нему на другой день
князя Виктора с просьбой достать денег не был, таким образом, для него неожиданностью. Он обещался похлопотать, и через несколько дней заем этот был совершен через контору знакомого нам Андрея Матвеевича Вурцеля.
Князь Гарин выдал векселей на сто пятьдесят тысяч, сроком на шесть месяцев, и подписался на них «по доверенности отца».
Это было накануне того дня, когда гроб с останками княгини Зинаиды Павловны привезли в Шестово для погребения. В числе многочисленных провожатых печальной процессии, прибыл туда и Гиршфельд с
князем Владимиром. Поминального обеда не было, и гости, после легкого завтрака, отправились назад в город. Николай Леопольдович с молодым
князем тоже
уехали с ними. Александра Яковлевна едва улучила минуту переговорить с ним.
Николай Леопольдович показал, что,
уезжая третьего дня в Т., он оставил
князя совершенно здоровым и веселым.
Князь Владимир
уехал в Москву ранее. Его повез, по просьбе княгини, Владимир Павлович Кругликов, ехавший туда по делам.
Таково было желание
князя Василия и жениха. Тотчас же после венца молодые
уехали заграницу. Василий Васильевич успел занять у старика Путилова довольно круглую сумму.
«Зачем он
уехал? Зачем его услали? Противный
князь!»
Князь Виктор Гарин был произведен в офицеры после лагерного сбора. Опрыскивание эполет ознаменовалось гомерическим трехдневным кутежом, устроенным по плану и под руководством
князя Шестова, который, через несколько дней после его окончания,
уехал в Москву, по вызову своего поверенного, Николая Леопольдовича Гиршфельда.
Оставаться ему в Т. теперь было незачем. Дела с опекой были устроены, находящийся под его попечительством
князь Владимир Александрович Шестов был введен им в права наследства после матери и уже с месяц как
уехал в Москву. Николай Леопольдович решил, на другой же день, тоже оставить ненавистный Т., где он пережил столько томительных дней и ночей.
Камеристка княгини коротко объяснила его камердинеру, что ее сиятельство в настоящее время не расположены принять молодого
князя. Отца его не было в Петербурге — он накануне приезда сына быстро и неожиданно
уехал в Москву.
M-me Углакова
уехала уже к сыну, чтобы быть при нем сиделкой; но, тем не менее, когда Егор Егорыч и Сверстов рассказали Углакову дело Тулузова, он объявил им, что сейчас же поедет к генерал-губернатору, причем уверял, что
князь все сделает, чего требует справедливость.
По окончании обеда
князь все-таки не
уезжал. Лябьев, не зная, наконец, что делать с навязчивым и беспрерывно болтающим гостем, предложил ему сесть играть в карты.
Князь принял это предложение с большим удовольствием. Стол для них приготовили в кабинете, куда они и отправились, а дамы и Углаков уселись в зале, около рояля, на клавишах которого Муза Николаевна начала перебирать.
Отъезд Константина Павловича предшествовал отъезду императора, который
уехал 4 апреля 1825 года, оставив в столице своих двух братьев великих
князей Николая и Михаила Павловичей с двумя императрицами.
— Залой я вам могу услужить, — сказал Марьеновский, — у меня одна тетка
уехала и оставила на мой присмотр свой дом, в котором есть и прислуга и зала. Это именно дом на Никитской
князей Курских.
Когда
князь Гераков выздоровел, то отказался от меня и
уехал.
Уезжая от него, он просто думал, что
князь сам себя обманывает, не видя пропасти, в которую готовится упасть.
Император простился с ним, приветствовал его по поводу всего того, что ему удалось показать императрице, поцеловал
князя, сел в карету и
уехал.
— Я твердо решила
уехать,
князь… Я хорошо обдумала! Мы не можем больше жить вместе.
— Я не виновата… Меня задержали в театре… Как нарочно, явились на поклон… и я
уехала почти последняя… А знаешь, с моей стороны это ужасная смелость… Что если узнает
князь…
Прошло несколько месяцев. Наступила весна.
Князь взял отпуск и
уехал из Петербурга.
Князь встал и, снова поцеловав руку хозяйки,
уехал. Действительно, через несколько дней
князь был вызван к Потемкину.
Через неделю Калинович послал просьбу об увольнении его в четырехмесячный отпуск и написал
князю о своем решительном намерении
уехать в Петербург, прося его снабдить, если может, рекомендательными письмами.
— А если это отца успокоит? Он скрывает, но его ужасно мучат наши отношения. Когда ты
уезжал к
князю, он по целым часам сидел, задумавшись и ни слова не говоря… когда это с ним бывало?.. Наконец, пощади и меня, Жак!.. Теперь весь город называет меня развратной девчонкой, а тогда я буду по крайней мере невестой твоей. Худа ли, хороша ли, но замуж за тебя выхожу.
— Нет, вы погодите, чем еще кончилось! — перебил
князь. — Начинается с того, что Сольфини бежит с первой станции. Проходит несколько времени — о нем ни слуху ни духу. Муж этой госпожи
уезжает в деревню; она остается одна… и тут различно рассказывают: одни — что будто бы Сольфини как из-под земли вырос и явился в городе, подкупил людей и пробрался к ним в дом; а другие говорят, что он писал к ней несколько писем, просил у ней свидания и будто бы она согласилась.
На другой день Пугачев получил из-под Оренбурга известие о приближении
князя Голицына и поспешно
уехал в Берду, взяв с собою пятьсот человек конницы и до полуторы тысячи подвод. Сия весть дошла и до осажденных. Они предались радости, рассчитывая, что помощь приспеет к ним чрез две недели. Но минута их освобождения была еще далека.
Князь воспользовался этим достоинством вполне: после первого года брака он оставил жену свою, родившую ему в это время сына, на руках ее отца-откупщика в Москве, а сам
уехал служить в — ю губернию, где выхлопотал, через покровительство одного знатного петербургского родственника, довольно видное место.
Рассказала Груша мне, что как ты, говорит,
уехал да пропал, то есть это когда я к Макарью отправился,
князя еще долго домой не было: а до меня, говорит, слухи дошли, что он женится…
Барыня ему и сказала, что Иван Голован, говорит, в городе и даже у меня и приставши.
Князь очень этому обрадовался и велел как можно скорее меня к нему прислать, а сам сейчас от нее и
уехал.
Князь Имеретинский тоже
уехал на Великий пост в Москву.
Не откладывая дела в дальний ящик,
князь заключил с Ошмянским безобразнейший и исполненный недомолвок кснтракт и затем
уехал из Благовещенского.
Вскоре факт совершился.
Князь Сергей Сергеевич Луговой
уехал из Петербурга. Перед отъездом он имел свидание только с одним лицом из петербургского общества, не считая, конечно, графа Свиридова. Последний, по поручению
князя, упросил Сергея Семеновича Зиновьева навестить уезжающего, хотя и не совсем оправившегося, своего друга.
Через несколько дней
князь переступил порог своего дома и
уехал в Луговое.
Граф заметил смущение
князя и, отговорившись необходимостью делового визита,
уехал. Он отправился прямо домой. Ему необходимо было уединиться и сосредоточиться, чтобы составить план действий.
Князь Сергей Сергеевич Луговой
уехал, сказав с особым удовольствием княжне Людмиле Васильевне «до свиданья».
Князю Сергею Сергеевичу оставалось только откланяться. Он
уехал домой.